Эта версия Люсьена специально создана для его друзей, всех этих многочисленных приятелей — художников и однокурсников из Школы искусств. Воздушность и чуткость, задумчивость, улыбка приятная и добрая, когда он только видит вас. Жмёт руку, что-то говорит. Сложно даже представить, что он сын того самого Ферта, который владеет целым медиаконгломератом «Ферт Глобал Групп». «Чудовище, у него сорок детей, включая Люсьена», — Фиби Коллингвуд, владелица независимой галереи, где Люсьен выставляется, оказывается не тактична, давая Ферту-старшему такую оглушительную характеристику.

Милый, вежливый, тактичный. Очень талантливый. Нет, он не такой, как его отец. Люсьен не акула.
«Всего лишь десять братьев и сестёр, включая тех, что от моих нянь», — в такие моменты ему сложно владеть собой. И самый первый образ Люсьена Ферта начинает рваться на свет божий. Отчаянно царапает ногтями стенки гроба, где он его в своё время заживо похоронил.

Маленький мальчик с открытым от ужаса ртом неподвижно лежит около ног лошади, рядом огромная овчарка. Ему всего двадцать шесть, когда Метрополитен-музей покупает его работу. «История, так вы хотите историю?» — блестяще уйти от ответов. Сослаться на тайну творчества, ещё какой-то бред.
«Дело в том, что мой отец не верил, что у меня может быть аллергия на животных. Он заставлял меня кататься на коне или играть с нашей собакой, а потом у меня случался приступ астмы, я задыхался и думал, что умру», — он репетирует перед зеркалом. Выражение лица у него при этом не меняется, остаётся всё таким же спокойным.

Вторая его не менее жуткая картина, её тоже купил Метрополитен, где тот же мальчик выглядывает из шкафа, где в это время некая масса не то убивает друг друга, не то занимается сексом.
«Боже мой, как сильно, Лулу», — Джей Ди напряжённо кружит вокруг мольберта, вздыхает. В ответ Люсьен кивает: правильно, ему не понять, каково это — взять и выставить свою жизнь напоказ. Снять с себя слой за слоем, точно срезаешь кожуру с яблока, понять, из чего ты состоишь. Точнее, осознать, из чего соткан Люсьен настоящий. Тот, кого он редко кому-то показывает.

Жадный. Злопамятный, похотливый. Он наблюдает, как Берти бьют из окна своей мастерской. Мчится, чтобы спасти. Но на самом деле, точно акула (да-да), плывёт на кровь, как тот потом скажет.
Бывший ещё не забрал вещи, а он ведёт незнакомого мексиканца к себе. Наклоняется и слизывает тёплый ручеёк с его щеки. Невозможный. У его матери было психическое заболевание. Она покончила с собой. Скорее всего, у Люсьена оно же, передалось по наследству, но он не будет лечиться: таблетки мешают ему рисовать.

Все эти многочисленные холсты и перформансы, словно предупреждения, развешенные повсюду, колючая проволока: не связывайтесь со мной. Но люди полны решимости помочь. Однако даже любовь Берти, долготерпящая и в чём-то религиозная, не способна заполнить невидимую дыру, находящуюся у него внутри.

Признайся, что однажды ты просто увидел это (то есть меня) и испугался, да?

Их свадьба была очень громкой. Развод, ровно через год, — не менее. До скрежета скандальный, до невозможности грязный, записи с мордобоем и прочей мякоткой одно время даже завирусились в сети. Виллем обещает, что камня на камне не оставит от Берти. И никому не кажется странным, что Люсьен сразу не искал себе ровню.

«Я просто влюбился с первого взгляда» — в самом начале он сыплет словами, деньгами, хорошими поступками, чтобы, когда придёт конец, как сейчас, а он обязательно должен был наступить (никто такую мясорубку долго не выдержит), загибать пальцы и орать во всю мощь своего голоса: разве ты забыл, что я так много для тебя сделал? Забыл?

Я тебя ненавижу. Нет, нет, не смей уходить.

Агонизирующее тело, истыканное шипами белых кустовых роз. Все ожидают, что после случившегося Люсьен сделает что-то фееричное. И он действительно ложится в гроб, который заколачивают гвоздями. Кроме того, в Нью-Йоркском Музее Современного Искусства даже идёт трансляция сего действа. Любой желающий может подключиться и увидеть, что с ним творится.

Знает ли Берти? Люсьен не говорит, но делает это для него. И это его «посмотри на меня» в итоге такое сильное, что тот правда возвращается. Другой, бледный и желающий сатисфакции. Жернова треугольника Карпмана начинают работать с новой силой. Только хищников тут уже двое. Ферт не может объяснить, он чувствует.

«Главное, я снова могу рисовать», — он улыбается, блаженно, он с готовностью подставляет Берти свою шею.