Шершавое корневище языка касается разбитой коленки. На вкус собственная кровь тягучая и металлическая. Вкусная. Мир Фрэнка соткан из золотой ленты летних дней, наполнен благостной, пряной духотой родного города, Нового Орлеана, оглушительно пахнет псиной и теплом общего дивана, где он обычно спит вместе со своими братьями и сестрами, вповалку, обнявшись, чтобы, не дай бог, не замерзнуть.
В стае, где он родился, нет понятия матери и отца. Все дети здесь всегда общие и любимы. Старшие смотрят за младшими. И Фрэнк охотно и сразу принимает этот установленный порядок вещей. Ведь другого он никогда не знал и не видел. Кроме того, взрослые часто уезжают на заработки и оставляют щенков на него. «Ты толковый парень, Фрэнк, просто следи, чтобы они не уходили далеко» — лет с пяти он ловко руководит, координирует разношерстную толпу коротышек, измазанную зубной пастой, в одежде задом наперед.

Зубастик Джон и Скарлетт не доставляют проблем, хотя и могут капризничать. Венди и Майкла хлебом не корми, а показывай разные книжки. Именно поэтому они часто всё вместе и часами околачиваются в книжном. Джон боится потеряться. А вот Чарли…
Шестнадцатилетний Фрэнк уже смутно догадывается, что именно он является его единокровным настоящим родственником. Хотя у них опять же не принято это афишировать. И поэтому особенно сближается с ним.
Фиалковые глаза, волосы — трогательная солома. Чарли — сорвиголова, как был сам Дарлинг в его возрасте. И что-то есть в нем такое, что каждый раз Фрэнк боится за него. То самое слово, ну. Мишень, вот.

Есть мир хороший и добрый. С ужинами, когда за столом сидят они все. Веселой и шумной беготней под луной. А есть злой и опасный, скрытый в переулках, тянущий лапы ко всем, кто кажется ему слабым и аппетитным. Он воняет куревом и скотобойней. Для волчат, вроде тех, которых отдают ему на попечение, он смертельно опасен. Взрослые оттуда смотрят на тебя пристально. Приглашают куда-то, и от их голосов по спине почему-то бежит холодок.

И Фрэнк правда любит свою малышню. Но иногда ему так невыносимо хочется просто побыть в тишине. Маленький промежуток в сентябре, когда он может это сделать, — другие наконец вернулись с заработков.

«Обещай, что завтра пойдем на парад?» — он помнит этот день, Чарли вьется около него назойливой мухой, дергает за рукав. И ему с трудом удается уйти. По возвращении, уже вечером, он не видит его велосипеда около ворот дома, и от этого сердце по какой-то причине неприятно екает.
«Марта, все уже дома? Где Чарли?» — в его крике на пороге уже теплится надежда.

Нет? Еще не приходил?
Пару недель назад ходили слухи о машине, каких-то магах, катающихся по окрестностям и предлагающих всем работу. Некий мальчик жаловался, что они погнались за ним.

«Я же вам говорил, говорил» — и он уже знает, что именно произошло. Но держится за надежду, что Чарли заигрался где-то и он скоро его найдет.

Птенец, который выпал из гнезда и теперь сиротливо лежит на асфальте. Цыпленок с переломанной шеей. Как из такого маленького тела могло вытечь так много крови? Почему на нем нет одежды? Фрэнк еще пытается завернуть его в свою куртку, согреть. Будто это правда поможет. Вопросы крутятся в голове, иголками колют под ногтями.

Наждачка языка потом слизывает сукровицу, слезы. Человеческое оружие кажется ему безличным, гораздо лучше будет порвать того, кто это сделал, руками. Вынуть сердце, разодрав грудную клетку, словно прутья или жалюзи.

Это было заслуженно. Это было правильно. Спустя двадцать лет Фрэнк Дарлинг повторяет это себе словно заутреннюю молитву. Клыки, рвущие плоть. Откуда ему было знать, что у того человека был сын? Ровесник Чарли или меньше. Во снах Фрэнка их черты лица иногда сливаются в одно, и он просыпается, охваченный ужасом. Тем, что натворил.

Невидимая гиря, привязанная к ноге. Грех, который навсегда с ним. Два пронзительных детских голоса за спиной.
Пожалуйста, не надо! Нет! Кто вы такой?
Завтра на парад, да?