ночами вселенная рассыпается на сотни сотен черных дыр.
ночами охристо-ржавый мир подгнивает по краям.
ночами сестра из нового орлеана написывает томми возьми трубку приезжай домой ты ходишь к своим алкоголикам.
и сто тысяч раз просроченное молоко у него в холодильнике тоже портится ночами.

томми ходит к своим алкоголикам, потому что когда-то давно ему нравилось читать чака паланика, а теперь ему нравится мысль, что мужчины с удаленными яичками или проблемами с алкоголем все еще плачут друг у друга на распухших от гормонов или пива сиськах о своей вечно неутоленной жажде. томми может бросить в любой момент. в любой из тех, которые никогда не наступят.

проповедник майк в коммьюнити центре все время предлагает экзистенциальные темы. поговорим сегодня, говорит, о страхе. томми плотно сцепляет руки на груди. он боится говорить о страхе. боится старого дома в луизиане. боится отца. боится своей смерти. и смерти вселенной тоже боится. когда очередь предлагать тему доходит до томми, он говорит, типа, на прошлой неделе я почти взялся за старое. на самом деле томми пьет каждый день. но если пить человеческое, ведь не считается, так?

томми не живет — подгнивает. чувствует, как вдалеке от дома что-то в нем постепенно размягчается, освобождает оболочку. томми дрочит вечерами на гей-порно и думает, что если все, чего он касается, разрушается и умирает (мама, например), может, он и самого себя разрушает не тогда, когда бежит все дальше от родного дома, и не тогда, когда вбивается в удушающую повседневность так, как качки на экране вбиваются друг в друга, а вот прямо сейчас — пока он дрочит. или по утрам, когда вспоминает, что нужно побриться. или когда перед работой принимает душ.

искра внутри томми гаснет до срока. томми глядит на себя в зеркало, опускает взгляд на грудь, старается просмотреть в груди дыру и увидеть древнюю магию. но видит только бледную кожу и медные завитки волос. мама, перед тем как уединиться в ванной в последний раз, говорила, что тоже перестала видеть свою искру. видишь, говорила мама, показывая томми свою руку, и пыльцы уже нет. теперь томми знает, что это предвестник скорой смерти. поэтому знает, что сам он умрет нескоро. пыльца у него все еще есть. и искра иногда разгорается, когда он все-таки перезванивает сестре или когда смотрит интересную документалку и на секунду думает, что неплохо было бы накопить баблишка и съездить ну хотя бы в сан-франциско. томми моет туалеты на заправке и, конечно же, не едет никуда. томми знает, что рано или поздно он погаснет.

ночами томми представляет, как он сгниет.
ночами томми думает, что он боится гнили — боится того, что после маминой смерти только она и прилипла к его пальцам.
ночами томми думает, что вывернется из повседневной банальности. мечтает найти другую работу. прибиться к кому-нибудь. перестать разрушаться. но это тоже страшно. жизнь пугает томми чуть ли не больше, чем все остальное.

в качестве компромисса утром он покупает свежее молоко и дает себе слово неделю не притрагиваться ни к какому алкоголю. нарушает слово. томми не умеет плести договоры даже с самим собой.

ночами охристо-ржавый мир подгнивает по краям.
ночами вселенная рассыпается на сотни сотен черных дыр.